С вечностью у Правдолюбцева не сложилось. Кто ж знал, что в бессмертие такие огромные очереди и дорогие билеты. Андрей, впрочем, не особенно огорчился. Экое горе, когда есть Интернет. Туда и вход бесплатный. И выход. И полная творческая свобода. «Интернет дал миру много великих писателей», — напишут в учебнике по истории литературы двадцать второго столетия. Так рассуждал наш герой, когда постил в блоге свои первые «шедевры».

Отправив вечером в сеть пару рассказов, он потер довольный ладони и хитро прищурился. «Теперь узнаю, насколько я талантливый талант, и как же чертовски, о ужас ужасный, хороши мои… мои… — Правдолюбцев не сильно стушевался оттого, что, будучи «Писателем» не смог подобрать слово. — А вот люд честной виртуальный и подскажет. Он ведь того, любит рубить правду-матку-то».

Спалось Андрею как никогда сладко. Ему снился Александр Сергеевич. Он одобрительно улыбался, искал кружку, звал няню: «Ты должна это видеть! Ай-да, Андрюха!». Его хлопал по плечу Зощенко: «Молодца, парень, фактурно излагаешь и без писательской брехни». Чуть насторожился Хемингуэй: «Нелегко стать великим писателем, если вы влюблены в окружающий мир». Но тот с таким наслаждением потягивал «Мохито», что Андрей ему не поверил. Поддержал и Федор Михайлович: «Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни». А после добавил, с теплотой посмотрев на Андрея: «Ты хорошо смеешься, ты добрый». И Правдолюбцев растрогался, смахнул слезинку, которой не стоит весь мир. И были овации, крики «Браво», цветы и воздушные шарики. Взрывались салюты, гремели оркестры… Светало.

Едва разлепив глаза и впрыгнув в тапки, Андрей побежал к монитору. О, как нестерпимо долго загружался старенький компьютер — противная железяка. Ах, сколько страшно длинных секунд ушло на соединение с интернетом. И как же невыносимо медленно открывался один только блог. И вот, наконец…

— Таким языком пишут в газетках для домохозяек. Вам стоит попробовать себя в журнале «Лиза», — гласил первый же комментарий.

Андрей замер, закусил губу. Потом снова прочел и опять замер. Перечитал еще раза три, два раза почесал затылок, четырежды нахмурил лоб, пять раз сдвинул брови, разок пожал плечами. Откатился от стола в кресле, зажмурился, открыл глаза, вновь придвинулся, вгляделся… и ничего не изменилось. Буквы не стерлись, не растаяли, не испарились. Он нервно хохотнул.

— Чего это тебя так развеселило? — в комнату в фартуке и с поварешкой вошла Маша.

— Меня в «Лизу» послали, — смущенно ответил тот.

— Куда-куда?

— Журнал, говорят, такой есть.

— А-а-а. И что же тебя удивляет? Уж куда тебя только…

— Честное пионерское, в «Лизу» — первый раз. Ей богу, лучше бы снова в забегаловку по приготовлению шавермы из котят, как советовали коллеги из «Народной газеты».

— Эти-то тебя и по матушке и по батюшке. Ужель приятнее? — подруга непонимающе затеребила в руках подол передника. — И какая статья на этот раз вызвала гнев и негодование?

— Не статья. Рассказ. — Андрей насупился и поджал губы.

— И все? Больше ничего не пишут?

Правдолюбцев покрутил колесико на мышке:

— Хм, есть еще…

Запнулся, вздохнул и озвучил:

— Язык скуп, слог сух, подача примитивна, герои картонные…

Вздохнул глубже, приготовился читать дальше…

— Ну-ну, полноте, — перебила Маша. — Это завистники.

Сказала это, и доверительно подмигнула:

— Точно говорю.

Андрей улыбнулся Маше глазами. И столько благодарности было в его карих, и такой теплотой отозвались ее серо-зеленые. Но тут же зрачки его недоверчиво забегали: «Да верно ли?» «Даже не сомневайся», — утешали родные и любимые. Но будто на долю секунды скользнула в них какая-то насмешка. Но то ли добрая была чересчур, то ли и вовсе привиделась. И Правдолюбцев расчувствовался, умилился:

— А я напишу еще. Да так, что все ахнут. Изящно, образно, горячо…

— Успеется, может, — испугалась такого рвения Маша. — Котлеты стынут.

— Да, что котлеты, что хлеб!? — бросил Андрей.

Маша вернулась к плите, а Правдолюбцев жадно заколотил по кнопкам.

— В небе, подобном зловещему омуту, утаившем чертей, бесновались тяжелые, рваные, бронзовые тучи, напоминающие мерзких чудовищ, что вышли на охоту…

Замер, подумал, стер.

— Волны залива неистово бросались на песчано-каменистый берег, точно разъяренные дикие звери, охваченные жаждой крови и плоти, они бились о глыбы, будто боролись…

Выругался про себя, сплюнул, стер.

— Ветер свирепствовал, грозился смести с дрожащей от страха матери-земли, все, что взросло на ней и все, что было построено, зло шипел он на город и обещал разгромить в клочья все то, что так радовало, так…

Выматерился вслух, стукнул кулаком по столу, стер.

— Маш, как там насчет пожрать?!

— Сейчас подогрею! — донеслось с кухни.

Правдолюбцев ел быстро, жадно и зло: «И пусть мне будет плохо». В расстроенных чувствах даже хотел запить молоком соленый огурец: «Помереть, и дело с концом». Маша отговорила, конечно. И он, естественно, только ради нее не решился. Наевшись, он плюхнулся на диван, накрылся одеялом с головой и вскоре обидчиво засопел.

Но уже через десять минут он не сопел, а весело хрюкал, радостно фыркал, смешно свистел. Губы его задорно подрагивали, щеки раздувались — без сомнения снилось ему что-то доброе, светлое и приятное. Он вновь встретился с Достоевским. И тот успокаивал: «Хорошие мысли предпочитаются блестящему слогу». Потом философствовал, мол, «таланту нужно сочувствие». Рассуждал о бессмысленности камнеприкладства к лающим псам. На огонек забрел и Антон Павлович. Он вздыхал важно, курил трубку и убеждал, что «писательский зуд неизлечим». Говорил доктор и о том, что неудача в литературе «в тысячу раз лучше удачи». Вернулся с Кубы старик Эрнест. Он молчал и улыбался… Смеркалось.

Андрей вскочил, словно ужаленный. Маша, полулежавшая рядом, вздрогнула. Она в очередной раз следила за судьбой трех провинциалок Кати, Люды и Антонины. Девушки пытались разжалобить вредную тетку-столицу слезами, а та, зараза, все воротила нос, и, как Станиславский, не верила. Близился самый трогательный момент... и тут Правдолюбцев со своим «Эврика!

— Приснилась чего? — Маша нажала на паузу.

— Ага, как Менделееву таблица элементов, — выкрикнул он, впрыгивая в компьютерное кресло.

О, как нестерпимо долго загружался старенький… Впрочем, вы уже знаете, про гадкую железяку. Пережив нестерпимые муки от долгой загрузки, Андрей, наконец, открыл «Ворд» и застучал:

— Было пасмурно. Залив шумел. На город надвигался ураган…

Откинулся в кресле, прищурился, перечитал, улыбнулся: «Ай-да, Андрюха, ай-да, сукин... И, как, черт возьми, прав был Еврипид. Конечно же, истина в простоте. А этому гаду из «Лизы» я сейчас…»

Правдолюбцев тут же перешел на свою страничку в виртуальном пространстве. Он приготовился было отправить анонимному умнику что-нибудь в духе «Сам дурак», но… Под «нетленками» Андрея красовался новый комментарий:

— Получил несказанное удовольствие… Просто чистое наслаждение! Пишете вы так играючи, как певец, которому природой дан чудесный голос. Как и он, вы легко и чисто берете любую ноту. Вам достался от Всевышнего какой-то легкокрылый талант…

— Машка! — послушай.

И он перечитал:

— Как оно? Сильно, да? — он вскинул подбородок, погладил себя по макушке и замер в ожидании ахов и охов.

Но Маша не ахала, а хохотала. Заливалась точно ребенок.

— Вот же дурачок, как маленький ей богу.

— Злая ты!

— А ты смешной!

— А ты, а ты…

— А говорил, муза, умолял быть Маргаритой, а я верила вся и, как роза, цвела...

— Эх. Ну, вот посторонние оценили, а близкие самые отвернулись в самый… А сволочи этой, что в «Лизу» меня посылала, я все-таки отпишу…

Девушка встала, подошла ближе и потеребила друга по холке:

— Хвалу и клевету приемли равнодушно. И не оспоривай глупца.

Она помолчала и добавила:

— И не пиши, пожалуйста, что ты печатался в «Известиях» и «Русском ньюсвике».

— Да, неужели ты думаешь, — закипел Правдолюбцев, — неужто ты…

— Я просто так сказала, на всякий случай, — примирительно, тихо, с какой-то необычайной нежностью в голосе, ответила Маша.

И улыбнулась ясно-ясно. Тогда Андрей позволил себе быть великодушным и добрым, почти как тибетский лама. Вновь разлилась в его сердце любовь. Огромная, пылкая, всеобъемлющая. Ее хватило б должно быть на все семь миллиардов. На семь миллиардов людей… за исключением желчных и злобных критиков.