Весной всегда хочется поступить как-нибудь иначе. Не так, как мы привыкли. В марте в нас неизменно расцветает нечто такое, что мы не можем объяснить, нечто красивое, тонкое, изящное музыкальное. Только жаль не во всех. Да, увы, не во всех. Кто-то будто бы не испытывал этого даже в детстве. Так нам видится. Хотя «в действительности все не так, как на самом деле».

Так бывает довольно часто. Живет себе человек, живет, никого не трогает. Все у него ровно, гладко, стабильно… тоскливо. Все будто бы известно на годы вперед, расписано по кварталам. И, кажется, никаких перемен не предвидится. А потом вдруг, хлоп, бац, трамтарарам и… Все летит к чертям. Так случилось и у Лены Беликовой. Каких-то полгода назад можно было с уверенностью заявить, что ее грядущее в течение следующих лет пяти, а то и десяти выглядело чрезвычайно предсказуемым. А потом, раз… и девушке даже показалось, что будущее может и не наступить вовсе, а если и наступит «завтра», то непременно страшное бессмысленное и бестолковое.

В один далеко не прекрасный вечер, выкуривая сигарету за сигаретой, наша героиня совершенно отчетливо поняла, что «завтра, наступить не должно», что, «надо раз и навсегда поставить точку в этом дурдоме». Подумала о том и набрала номер знакомого пиротехника…

Лена Беликова жила самой обыкновенной жизнью. Какой живут миллионы других таких же российских женщин в небольших городках огромной страны. К своим двадцати годам она, как и каждая третья, «нечаянно забеременев», вышла замуж. Через год совместной жизни, как и каждая четвертая, развелась, потому что «не сошлись характерами». И к двадцати пяти, как и каждая пятая, окончательно закрепила за собой статус неофициальной одинокой матери.

Работала Лена не в самой оригинальной и интеллектуальной сфере — в торговле. Обычным продавцом в магазине одежды. Хотя когда-то мечталось ей, разумеется, совсем об ином – о театре. Но воспитывавшие ее бабушка с дедушкой посоветовали в свое время выкинуть эту дурь из головы и забыть о поступлении в Московское Щукинское: «Вот еще деньжищи токмо до столицы и обратно катать. Не поступишь – зря потратишь. А возьмут – еще хуже. Неча себе жисть портить всеми этими страстями, интригами. Да и шатко у них все, нестабильно. Ей богу, лучше в бухгалтера пойти или продавщицы».

Позже Лена убедилась, что старики были не так уж не правы. Ведь сейчас она получала ежемесячно самую среднюю зарплату по стране — целых семнадцать тысяч рублей и даже немного больше, чем нередко вызывала зависть подруг. Ее доход был выше среднестатистического по ее родному городу на целых пять тысяч. На эти деньги ей удавалось должным образом содержать маленькую семью из двух человек: себя, да пятилетнего сына. В свободное от работы время Лена, постоянно испытывая чувство вины перед маленьким Сережкой, пыталась устроить личную жизнь.

Не сказать, что личная жизнь не ладилась. Лена, как говорили раньше, была весьма не дурна собой – стройная, тонкая, в свои двадцать пять выглядевшая от силы на семнадцать, русоволосая девчонка. Истинный возраст выдавали разве что глаза, уже не изумрудные как раньше, а потускневшие серо-зеленые. Можно было назвать Лену и обаятельной, если бы опять таки не этот предательски потухший блеск ее глаз. Не глупой. В меру начитанной – на досуге она пролистывала Коэлье, да Мураками, прочитала у Достоевского даже «Записки из мертвого дома». Эрудированной, знающей, что лампочку изобрел не Ильич и даже не Эдисон, а Лодыгин. При этом она была настолько старомодна, что умела готовить всякие вкусности и много внимания уделяла уюту в доме, хоть тот в последнее время и трещал по швам. Причем, кажется, необратимо.

Как-то в хмурый октябрьский день Лене позвонили, хоть она никого и не ждала. Она открыла дверь и увидела перед собой пышную даму с ярко-алыми губами, густыми накладными ресницами и каким-то заранее агрессивным взглядом. Женщина, сообщив, что пришла по исключительно-важному делу, попросила пройти. Лена пригласила ее на кухню, поставила чайник. Незваная гостья стала выкладывать на стол какие-то бумаги.

— Вы, Елена Георгиевна, приготовьтесь к тому, что разговор для вас будет не самым приятным. Меня, кстати, Алла Леонидовна зовут, — начала дама.

— С Сережкой что-то? — встрепенулась Лена.

— С Сережкой? Нет. А кто такой Сережка. Муж? Сын?

— Сын, а что собственно…

— Сын – это не очень удобно, — перебила Алла Леонидовна. — Это значит, что в случае продажи квартиры придется иметь дело с «опекой».

— Какой продажи? Какой квартиры? Какой «опекой»? — Лена совершенно ничего не могла понять.

— Да вы не переживайте, может, и не придется продавать-то. У вас пятьсот тысяч наличными имеются?

— Сколько?!

— Пятьсот тысяч. Но, конечно же, рублей. Мы ж в России живем.

— Да объясните же в чем дело! — сорвалась на крик Лена.

— Да ради бога, — снисходительно произнесла странная посетительница. — Прошу вас обратить внимание вот на эту расписку. Чтоб было понятно, уточню, это расписка вашего покойного дедушки Птицына Ивана Николаевича, данная моему отцу, также недавно почившему, о том, что ваш дед должен был ему энную сумму, которая сегодня эквивалентна пятистам тысячам.

— Да вы с ума сошли! У моего деда не было никаких долгов.

— Как же не было? А разве дедушка ваш покойный не покупал в долг автомобиль?

— Подождите. Так он у Григория Михайловича тогда денег брал, но ведь не пятьсот же тысяч, да и отдал он все. Они ж потом с Григорием Михайловичем общались еще долго, и ни о каких долгах речи не было.

— Ну, голубушка, расписка то вот она, и прошу заметить, что она не погашена. Никаких документов свидетельствующих о погашении долга нет. А что до суммы, так ведь инфляция же, плюс проценты.

— А я поняла, вы мошенница, — тут Лена заулыбалась, но уж очень недобро.

— Увы. Как бы вам этого ни хотелось, но, нет. Отец мой, царствие ему, не успел при жизни долги назад получить. Теперь вот мне, как наследнице его, приходится разбираться.

— Ага, в суде мы с вами будем разбираться, понятно вам! — закричала взбешенная Беликова.

— Да, как скажете, — небрежно бросила Алла Леонидовна, складывая бумаги в папку.

Как только женщина ушла, Лена сразу позвонила своей лучшей подруге Кате. Та бурно возмутившись мировой несправедливостью, посоветовала обратиться к ее приятельнице Маше, у которой среди знакомых были хорошие адвокаты. Затем Лена набрала номер Ильи, своего нового ухажера.

С ним она познакомилась каких-то пару месяцев назад, в своем магазине. Он выбирал себе джинсы, а Лена пыталась его консультировать, хотя по всему было видно, что тот не нуждался в ее советах. «Нечасто встретишь мужчину с хорошим вкусом», — подумала Лена. А через мгновение по взгляду незнакомца поняла, что она нечаянно «подумала вслух». Он, было, смутился, но тут же в попытках ответить каким-нибудь не менее приятным комплиментом брякнул: «Я вот тоже не встречал раньше таких симпатичных продавщиц, они мне все больше чересчур кудрявыми и ярко-накрашенными представлялись». Лена попыталась вообразить, каково это быть «чересчур кудрявой», рассмеялась и сверкнула неожиданно вспыхнувшим под ресницами бериллом.

Илья оказался дизайнером-верстальщиком одной местной газеты. Подружки, крутившие романы с водителями, строителями, рабочими, мелкими менеджерами сходили с ума от зависти. Новый Ленин поклонник помимо того, что был хотя бы косвенно приближен ко всякой богеме и светским персонажам города, еще и по какой-то нелепой несправедливости хорошо зарабатывал. Так хорошо, что, не имея машины, ездил исключительно на такси, обедал не в «фастфудных» забегаловках, а в уютных кофейнях. При этом он был еще и симпатичным, высоким кареглазым брюнетом. Для Лены же он был интересным собеседником, добрым другом, искусным любовником, но… Ее привлекала в нем какая-то деловитость, не переходящая в голый рационализм, некоторое благородство, хорошее чувство юмора, но…

Илья, ничуть не изменив своему благородству, внимательно выслушал Лену по телефону. Деловито что-то несколько раз переспросил и посетовал на то, что та «выгнала тетку, не изучив документы»:

— У нее ж наверняка копии были. Надо было взять, или переписать данные с оригиналов, ведь не шутки же это, — напутствовал рассудительный Илья. — Обязательно надо было узнать, какой нотариус в деле фигурировал, представители каких госслужб, фамилии их…

— Илья! Ты что серьезно полагаешь, что какая-то тетя может вот так запросто обогатиться за счет чужого добра? — Лена уже пожалела, что пожаловалась приятелю на испорченный вечер.

— Не будь ты дурочкой. Сейчас пустишь все на самотек, потом останешься ни с чем. Хочешь, я нашим журам темку подкину твою? Они про твое дело в газете напишут, тетку может это отпугнет.

— Да не смеши ты меня…

— О-хо-хо, она телефон то хоть оставила?

— Да выгнала я ее, хотя подожди… Ой она визитку на столе забыла.

— Ты вот что, про эмоции сейчас забудь. Позвони ей, предложи встретиться, запроси копии документов, а наши люди помогут проверить их историю.

— Ай…

В общем, Илью она не послушала. Хотя реакцией его осталась вполне довольна: «Переживает за нее, не то, что те предыдущие».

Бывшие и, правда, были «не фонтан». Лена приоткрыла на мгновение скрипучую дверь кладовой ее памяти и брезгливо поморщилась. В чулане прошлого ютилось несколько дурацких «недовлюбленностей» и «просто симпатий». На каждом экземпляре красовались эмблемы: «Брак», «Истек срок годности», «Перегорел по причине неправильной эксплуатации», «Фирменный, но недоступный по цене», «Жмот», «Нытик», «Зануда». Точные определения зачастую подсказывали подружки. Самой же Лене эти формулировки совсем не нравились. Они были для нее все равно что отражением в зеркале после бурной вечеринки. В той же кладовке пылилась одна когда-то пылкая и безответная, как это обычно бывает у большинства юных и чересчур романтичных натур, любовь. С ней соседствовала еще одна, чуть меняя горячая… У них названий не было.

«Эх, да что вспоминать, бередить душу», — с тоской подумала Лена. – А Илья-то и правда, всех их за пояс заткнет. Может, зря я его всерьез не воспринимаю?»

Через неделю Лене позвонили из районного суда и пригласили на беседу.

В суде-то она и встретилась вновь с Быстриковой Аллой Леонидовной. Эта наглая особа таки направила иск на Беликову, приложила к нему ту самую расписку, которой трясла в доме у Лены, и еще какие-то бумаги. Судья объяснила Лене ситуацию, предупредила, что сам процесс пройдет примерно через месяц, рассказала о правах Лены в качестве ответчицы.

— Вы что же думаете, эта хамка серьезно сможет доказать, что я ей что-то должна? – в недоумении вопрошала судью Лена. – Да, что делать то мне?

— Судья не имеет право высказывать сторонам свое видение перспектив дела и навязать линию защиты, — равнодушно протянула служительница Фемиды. – Вы ознакомились с документами по делу?

— Я бы хотела получить копии всех бумаг, — только и ответила Лена.

— Это ваше право. Истица обязана обеспечить вас всеми необходимыми материалами, — все так же отстраненно ответила судья.

Быстрикова, подчеркнуто наигранно улыбаясь, протянула Лене папку с заблаговременно подготовленными бумагами.

А вечером в квартире Лены в этих бумагах уже разбирался Илья:

— Ой-е! То, что в тексте расписки квартира фигурирует в качестве залога, мне уже не нравится. Вообще, надо бы эту бумажку на почерковедческую экспертизу, — с умным видом бубнил он себе под нос.

— Сколько хоть она стоит-то?

— Тысяч пятнадцать. Двадцать, может.

— Сколько?! Где ж я возьму то такие деньги?

— Лучше сейчас потратиться, чем потом потерять. А все расходы, если повезет, дура тебе эта в суде и возместит. Нотариусов, заверявших все документы, неплохо было бы «пробить». Может, есть на них какой компроматец, — продолжал Илья. — Еще, Лен, я это… Наташе, журналистке нашей, все ж рассказал о твоей проблеме. Она готова помочь. Надо бы тебе с ней встретиться. Ну, надо, понимаешь …

—Черт, а это что? – продолжал рыться в ворохе бумаг Илья. – Заявление о продлении сроков взыскания наследственных долгов. Ты смотри, папаша твоей Эллочки-людоедочки оказывается того, по словам любимой дочери, душевно нездоровым оказался, и только поэтому долги прощал. Вот и справочки из ПНД имеются. Это ж надо родственница. Ничем не побрезговала. А заявление то о продлении удовлетворено. Ох, Ленок, нехорошо все. Ай, нехорошо.

Начавшийся ноябрь тонул в каше из снега и грязи, захлебывался мокрым дождем, плевался густым какао из-под колес автомобилей. Тем «веселее» в эту «прекрасную пору» было Лене бегать по городу в поисках «правды».

Неделя прошла как в каком-то бреду. Лена даже взяла отпуск за свой счет, чтобы успевать ходить по инстанциям. Но она все равно не успевала. Везде ее встречали очереди, начинающиеся еще на улице. Бесконечные очереди из людей с глазами-ножами, в которых читалось: «Убью, тварь, если ты только спросить», «Зарежу за попытку прорваться». Когда «везло» попасть в кабинет до окончания смены, то быстро выяснялось, что документы составлены неверно и это «неизвестно чьи проблемы», а госслужащие вообще «никому и ничего не должны».

Лена пыталась найти какую-то оптимальную стратегию для общения с этими зомби в серых костюмах. Ей очень хотелось выглядеть жесткой, но вежливой, уверенной, но не стервой и уж точно не «курицей». Но все равно каждый раз она срывалась на жалобы о том, что «маленький ребенок и работа». Лена даже пыталась напугать аппаратчиков: «У меня все журналисты знакомые, они вам покажут!» После ей становилось очень стыдно за свое поведение, ведь еще бабушка учила, что быть скандалисткой пошло, и «никогда-никогда не стоит уподобляться разной сволочи в кабинетах».