Весной всегда хочется поступить как-нибудь иначе. Не как мы привыкли. В марте в нас неизменно расцветает нечто такое, что мы не можем объяснить, нечто красивое, тонкое, изящное музыкальное. Только жаль не во всех. Да, увы, не во всех. Кто-то, будто бы, не испытывал этого даже в детстве. Так нам видится. Хотя в действительности все не так, как на самом деле.

У иных, кажется, это нечто не распустит свои лепестки из-за того, что они так рьяно сражались с этим жестоким миром, что сами стали жестокими. У других тот цветок не раскроется оттого, что они стали жертвами тех, кто так рьяно сражался с этим жестким миром. Но и этим весной всегда хочется поступить как-нибудь иначе. Не как привыкли. Но жертвы, тех, кто так рьяно… те, кто были убиты тоскливым октябрем, да утопающим в грязи ноябрем видят это «иначе» лишь через толстое стекло обиды и злости, но… Цветы живут по своим законам, они все равно расцветают. И весне наплевать на людские порядки, она поет вернувшимися с юга птицами и танцует ручьями, растапливая наши сердца.

Лена Беликова жила самой обычной жизнью. Какой живут миллионы других таких же российских женщин в небольших городках огромной страны. К своим 20 годам она, как и каждая вторая женщина, «нечаянно забеременев», вышла замуж. А через год совместной жизни, как и каждая пятая, развелась из-за «несходства характерами».

Работала Лена не в самой оригинальной и интеллектуальной сфере - в торговле. Обычным продавцом магазина одежды. Хотя когда-то мечталось ей, разумеется, совсем об ином. Зато получала наша героиня ежемесячно самую среднюю зарплату по стране — целых 17 тысяч рублей и даже немного больше, чем нередко вызывала зависть подруг. Такой доход превышал среднестатистический по ее родному городу на целых 5 тысяч. На эти деньги ей удавалось должным образом содержать маленькую семью из двух человек: себя, да 5 летнего сына. В свободное от работы время Лена, постоянно испытывая чувство вины перед маленьким Сережкой, пыталась устроить личную жизнь.

Не сказать, что личная жизнь не ладилась. Лена, как говорили раньше, была весьма не дурна собой, не глупа, в меру начитана (на досуге пролистывала Коэлье, да Мураками, прочитала у Достоевского даже «Записки из мертвого дома»), эрудирована (знала, что лампочку изобрел все-таки Эдисон, а не Ильич), обаятельна (если б только не предательски потухший блеск в ее зеленых глазах). При этом она была настолько старомодна, что умела готовить всякие вкусности. Еще она много внимания уделяла созданию уюта в доме, хоть тот в последнее время и трещал по швам. Причем, кажется, необратимо.

В прошлом Лены Беликовой, как и у многих повзрослевших в прямом и переносном смысле людей, остались не сбывшиеся мечты. Школу она, как и всякая умная, но нормальная девушка закончила без троек и без медали. После Лена мечтала стать актрисой хотя бы провинциального театра (для начала). Но она дважды провалила экзамены в местный Кулек (Институт культуры), а в Театральный Щукина ехать не рискнула. Да и денег тогда не было на поездки в столицу, ибо воспитывала Леночку старенькая бабушка (родители погибли когда Лене было 5 лет). Единственными ее сыгранными ролями стала роль снегурочки в школьном представлении, да роль Красной шапочки на утреннике в детском саду у Сережки. Отчаявшись, Лена ушла на «заочку» экономического факультета главного вуза города — почему-то туда попасть оказалось проще. Вот только учеба ее по причине двух академических отпусков несколько затянулась и диплом ей «светил» еще только через два года.

Там же, в навсегда ушедшем, осталась пылкая и безответная, как это обычно бывает у большинства юных и чересчур романтичных натур, любовь. В том же чулане прошлого рядом с пылкой любовью соседствовала еще одна, чуть меняя горячая. Тут же ютились несколько влюбленностей и просто симпатий. На каждом экземпляре красовались эмблемы: «Брак», «Истек срок годности», «Перегорел по причине неправильной эксплуатации», «Фирменный, но недоступный по цене», «Жмот». Самой Лене эти формулировки совсем не нравились. Стоило только ей приоткрыть дверцу этой «кладовой», будучи в легком подпитии после девичника или корпоратива, или заглянуть туда по необходимости, дабы вспомнить что-то важное, Беликова морщилась от этих пошлых «этикеток», как от отражения в зеркале после бурной вечеринки.

В настоящем Лены Беликовый был новый ухажер — дизайнер-верстальщик одной местной газеты. Подружки, крутившие романы с водителями, строителями, рабочими, мелкими менеджерами сходили с ума от зависти.

Ленин поклонник Илья помимо того, что был хотя бы косвенно приближен ко всякой богеме и светским персонажам города, еще и по какой-то нелепой несправедливости хорошо зарабатывал. Так хорошо, что, не имея машины, ездил исключительно на такси, обедал не в «фаствудных» забегаловках, а в уютных кофейнях. И при этом он был еще и симпатичным. Для Лены же он был интересным собеседником, добрым другом, искусным любовником, но… В общем, вы поняли. Ее привлекала в нем какая-то деловитость, не переходящая в голый рационализм, некоторое благородство, хорошее чувство юмора, но…

Что до будущего Лены Беликовой, то еще полгода назад можно было с уверенностью заявить, что оно еще как минимум лет на пять вперед должно было быть таким же, как и настоящее. Грядущее нашей героини обещало такую же ровную, спокойную, местами тоскливую жизнь. Но вдруг ее жизнь превратилась в ад. И по причине этого ада Лене казалось, что будущего уже может и не быть вовсе. И вот в один далеко не прекрасный вечер, выкуривая сигарету за сигаретой, она совершенно отчетливо поняла, что завтра, да, непременно завтра, она раз и навсегда поставит точку в этом дурдоме. А потом она набрала номер знакомого пиротехника…

«Но как это так? — спросит читатель, — Где это видано, чтоб в одночасье все рушилось?» А очень просто. Как то в хмурый октябрьский день Лене позвонили, хоть она никого и не ждала. Она открыла дверь и увидела перед собой пышную даму с ярко-алыми губами и каким-то заранее агрессивным взглядом. Женщина, сообщив, что пришла по исключительно-важному делу, попросила пройти. Лена пригласила ее на кухню, поставила чайник. Гостья стала выкладывать на стол какие-то бумаги.

— Вы, Елена Георгиевна приготовьтесь к тому, что разговор для вас будет не самым приятным. Меня, кстати, Алла Леонидовна зовут, — начала дама.

— С Сережкой что-то? — встрепенулась Лена.

— С Сережкой? Нет. А кто такой Сережка. Муж? Сын?

— Сын, а что собственно…

— Сын, это не очень удобно, — перебила Алла Леонидовна. — Это значит, что в случае продажи квартиры придется иметь дело с «опекой».

— Какой продажи? Какой квартиры? — Лена совершенно ничего не могла понять.

— Да вы не переживайте, может и не придется продавать-то. У вас 500 тысяч наличными имеются?

— Сколько?!

— 500 тысяч. Но, конечно же, рублей. Мы ж в России живем.

— Да объясните, наконец, в чем дело! — сорвалась на крик Лена.

— Да ради бога, — снисходительно произнесла странная гостья. — Прошу вас обратить внимание вот на эту расписку. Чтоб было понятно, уточню, это расписка вашего покойного дедушки Птицына Ивана Николаевича, данная моему отцу, также недавно почившему, о том, что ваш дед должен был ему энную сумму, которая сегодня эквивалентна 500 тысячам.

— Да вы с ума сошли. У моего деда не было никаких долгов.

— Ну как же не было? А разве дедушка ваш покойный не покупал в долг автомобиль?

— Подождите. Так он у Григория Михайловича тогда денег брал, но ведь не 500 же тысяч, да и отдал он все. Они ж потом с Григорием Михайловичем общались еще долго, и ни о каких долгах речи не было.

— Ну, голубушка, расписка то вот она, и прошу заметить, что она не погашена. Никаких документов свидетельствующих о погашении долга нет. А что до суммы, так ведь инфляция же, плюс проценты.

— А я поняла, вы мошенница, — тут Лена заулыбалась, но уж очень недобро.

— Увы. Как бы вам этого ни хотелось, но, нет. Отец мой, царствие ему, не успел при жизни долги назад получить. Теперь вот мне, как наследнице его, приходится разбираться.

— Ага, в суде мы с вами будем разбираться, понятно вам! — закричала взбешенная Беликова.

— Да, как скажете, — небрежно бросила Алла Леонидовна, поднимаясь со стула и складывая бумаги в папку.

Потом Лена позвонила своей лучшей подруге Кате. Та бурно возмутившись мировой несправедливостью, посоветовала обратиться к ее приятельнице Маше, у которой в свою очередь среди знакомых были хорошие адвокаты. Затем она позвонила Илье. Тот ее внимательно выслушал, что-то несколько раз переспросил, потом он посетовал, что зря она «тетку выгнала, не изучив документы»:

— У нее ж наверняка копии были, надо было взять, или переписать данные с оригиналов, ведь не шутки же это, — напутствовал Илья. — Обязательно надо было узнать, какой нотариус в деле фигурировал, представители каких госслужб, фамилии их…

— Илья! Ты что серьезно полагаешь, что какая-то тетя может вот запросто обогатиться за счет чужого добра? — Лена уже пожалела, что пожаловалась приятелю на испорченный вечер.

— Не будь ты дурочкой. Сейчас пустишь все на самотек, потом останешься ни с чем. Хочешь, я нашим журам темку подкину твою? Они про твое дело в газете напишут, тетку может это отпугнет.

— Да не смеши ты меня…

— Ох-хо-хо, она телефон то хоть оставила?

— Да выгнала я ее, хотя подожди… Ой она визитку на столе забыла.

— Ты вот что, про эмоции сейчас забудь. Позвони ей, предложи встретиться, запроси копии документов, а наши люди помогут проверить их историю.

— Ай…

В общем, Илью она не послушала. А через неделю ей позвонили из районного суда и пригласили на беседу.

В суде-то она и встретилась вновь с Быстриковой Аллой Леонидовной. Как выяснилось, это наглая особа таки направила иск на Беликову, приложила к нему ту самую расписку, которой трясла в доме у Лены, и еще какие-то бумаги. Судья объяснила Лене ситуацию, предупредила, что сам процесс пройдет примерно через месяц, рассказала о правах Лены в качестве ответчицы.

— Вы что, же думаете, эта хамка серьезно сможет доказать, что я ей что-то должна? Да, что же делать то мне? — в недоумении обратилась к судье Лена.

— Судья не имеет право высказывать сторонам свое видение перспектив дела, ровно, как и навязать линию защиты. Вы ознакомились с документами по делу?

— Я б хотела получить копии всех бумаг, — только и ответила Лена.

— Это ваше право. И обязанность истицы — обеспечить вас всеми необходимыми материалами, — все так же равнодушно ответила судья.

Быстрикова протянула Лене папку с заблаговременно подготовленными бумагами.

А вечером в квартире Лены в этих бумагах уже разбирался Илья:

— Так расписку бы надо на почерковедческую экспертизу, — с умным видом бубнил он себе под нос.

— Сколько хоть она стоит-то?

— Тысяч 15-20.

— Сколько?! Где ж я возьму то такие деньги?

— Лучше сейчас потратиться, чем потом потерять. А все расходы, если повезет, дура тебе эта в суде и возместит. Нотариусов этих неплохо было бы «пробить», может, есть на них какой компроматец, — продолжал Илья. — Еще, Лен, я это… Наташе, журналистке нашей, все ж рассказал о твоей проблеме. Она готова помочь. Надо бы тебе с ней встретиться. Ну, надо, понимаешь …

Начавшийся ноябрь тонул в каше из снега и грязи, захлебывался мокрым дождем, плевался густым какао из-под колес автомобилей. Тем «веселее» в эту «прекрасную пору» было Лене бегать по городу в поисках правды.

Неделя прошла как в каком-то бреду. Лена даже взяла отпуск за свой счет, чтобы успевать ходить по инстанциям. Но она все равно не успевала. Везде очереди, длинные обеды, наглые равнодушные лица госслужащих, которые «никому и ничего не должны». Лена пыталась найти какую-то оптимальную стратегию для общения с этими «серыми костюмами», описанными еще Булгаковым, да Салтыковым-Щедриным. Ей очень хотелось выглядеть жесткой, но вежливой, уверенной, но не стервой и уж точно не «курицей». Но все равно каждый раз она срывалась на жалобы о том, что «маленький ребенок, работа» и угрозы: «У меня все журналисты знакомые, они вам покажут!». После ей становилось очень стыдно за свое поведение, ведь еще бабушка ее учила, что быть скандалисткой пошло, и никогда-никогда не стоит уподобляться разной сволочи в кабинетах.

За это время Лена попыталась раздобыть справку о том, что ее немногочисленная семья малообеспеченная. По словам адвоката, это могло пригодиться при самом плохом исходе дела. Но такую справку ей не дали, ибо зарплату Лена получала исключительно белую, налоги и прочие платежи отчисляла исправно, долгов не имела и вообще жила, как «сыр в масле». А то, что отец ребенка не помогает, так «сама виновата, что на алименты не подала».

За эту же неделю была проведена и экспертиза расписки. 20 тысяч было заплачено за такой вот оригинальный результат: «подпись выполнена почерком высокой степени выработанности, соответствующей ей координацией движений, правым наклоном, стандартно дифференцированным нажимом — одним лицом. В представленных условно-свободных образцах подпись характеризуется средней и высокой степенью выработанности, координацией движения 1-й и 2-й групп, настойчивостью наклона. Подпись могла быть выполнена одним и тем же лицом, но в разных условиях и эмоциональных состояниях. Или разными лицами, поскольку в сформировавшемся почерке степень выработанности практически не меняется. Но в этом случае можно утверждать, что и другие представленные образцы могут принадлежать разным лицам». А вот проверки нотариусов ничего не дали.

В пятницу вышел очень эмоциональный и слезливый материал в местной газете а-ля «Караул» Грабют!». Слово в этом тексте предоставили и главной виновнице этих неприятностей Алле Быстриковой — журналистка Наташа постаралась и изобразила ее настоящей злодейкой. Еще она сказала, что сей «публицистический шедевр» можно прикрепить к делу.

По традиции было много нервов, и даже почти нервных срывов.

— Подруга, так нельзя — тоном, не терпящим возражений, заявила Катя, давай-ка собирайся на девичник.

— Какой девичник? Я сына почти забросила, скоро ночевать в саду будет, — пыталась было отказаться Лена.

— Так и быть, одного мужчину мы выдержим, бери Серегу, и марш ко мне. Скоро остальные подтянуться.

Лена сдалась. Но, ни общение с подругами, ни «совсем чуть-чуть алкоголя с устатку и от нервов» не принесли ей никакого облегчения.

— Чиновники? Что чиновники?! Когда они другими-то были. Отрепье лысое! Такая страна, остается только смириться, — пыталась философски рассуждать Катя.

А Лена хоть и понимала правоту подруги, все равно не могла понять, почему с этим стоит смириться. Но она не стала возражать, дабы не уподобляться бурчащим старушкам, которые только и знают, что про этих «кровопийц», «да супостатов», «за наш счет живущих», беседы ведут.

— А я вот «на лапу» дала этим уродам в галстуках, — с вызовом заявила Маша, — и я теперь реально малообеспеченная и на квартиру у меня субсидии!

— Да, гадко это — прибедняться, позорно как-то, — робко возразила Лена.

— Позорно жить в такой стране как наша! — сразу нашлась Ирина, — Эх, выплачу долги, да свалю в Турцию к знойным арабам. Я уж и работу нашла аниматором.

— Ух-ты, что платят там? — воодушевилась Катя.

— 500 баксов, зато все включено: проживание и питание. Не жизнь, сказка! И арабы, скажу я вам, мужчины весьма щедрые, и в постели хороши.

— Вот так Родина и продается! — произнесла подвыпившая Лена несусветную глупость.

— Продается все! — подхватила Катя. — Выпьем, девы!

Чекнулись. Звякнули. Выпили. Отправились в курилку — совмещенный санузел, гордость всех хрущевок.

— О, кстати, гляньте, у меня ершик новый, хромированный — с гордостью указала Катя на угол уборной.

— Что стоит? — спросила Ольга.

— А черт знает, в магазинах тысячи две, наверное, но мы его с Людкой из кабака сперли…

— Пользованный???!!! — округлив глаза, уточнила Иринка.

— Да новый, кабак неделю назад открыли.

— Ну, ты даешь! — то ли с восхищением то ли с издевкой в голосе воскликнула Ольга, икнув, добавила, — А нефигово там за неделю то, наверное, нагадили.

Раздался дружный хохот.

— Да мы ж по приколу его стащили. Пьяные были. Я в этом баре шарф посеяла, вот думала, компенсирую, — продолжала Катя.

— Тошнит что-то, пойдем как мы до дому, — отозвалась примолкшая, было, Лена.

Подруги вдруг вспомнили, по какому вообще-то поводу они собрались, и напоследок еще раз решили подбодрить подругу: «Все будет, хоккей, утрешь ты нос этой стерве!».

Но Лена понимала, что отнюдь не «эта стерва» — главная беда ее жизни. А какая? Да она и сама не знала. По дороге домой ей повсюду мерещились ершики. Сережка спрашивал: «Мама-мама, а нас за долги в тюрьму не посадят?»

Еще через три недели Лена проиграла суд.

«Ну, ничего, ничего, за тобой еще право подачи жалобы на решение суда», — наперебой обнадеживали подруги. Но апелляция осталась без удовлетворения. А еще через неделю объявились судебные приставы, описали квартиру. «Эк, они быстро, до моего козла за два годы неуплаты им алиментов они так и не дошли. Ты не переживай, у тебя есть такой умный Илья, он обязательно что-нибудь придумает», — не сдавались приятельницы. Но отношения с Ильей стали расстраиваться.

Как-то Лена просто поймала себя на мысли, что она все больше привязывается к своему завидному ухажеру, но не влюбляется, нет. Будто она врастает каждой своей клеткой в ту атмосферу предложенного им душевного комфорта, воспринимает его помощь как само собой разумеющееся. Илья, почувствовав это, наоборот стал несколько держать дистанцию, а потом и вовсе отдаляться. Телефонные разговоры стали более частыми, потому что теперь они все больше заменяли встречи, но однообразными:

— Увидимся?

— Ой, извини, сегодня допоздна. В другом издании подкинули подработку, надо дополнительно сверстать с десяток полос.

— А завтра?

— Посмотрим…

«А, все равно не судьба. Все равно не мое, — думала декабрьскими вечерами Лена. — К черту друг друга обманывать. Разорвать все». Подумав, что взвешивать больше нечего, Лена набрала номер:

— Как дела?

— Нормально, только опять много работы.

— Я подумала, что нам стоит расстаться?

— Почему?

— Ты спрашиваешь?

— Да, мне не понятно.

— Не понятно?

— Да, что в этом такого?

— Но мы все равно не вместе...

— Если ты о работе, то сейчас просто такая пора. И потом праздники скоро. Я думал, мы съездим куда-нибудь. Тебе давно пора отдохнуть от всех этих обрушившихся на тебя напастей. Но сейчас, Лена, надо хорошо поработать…

После этого разговора Лена почувствовала себя еще глупее. Если он днюет и ночует на работе только ради того, чтобы хорошо с ней отдохнуть в Новогодние праздники, то она, выходит, последняя стерва, которая к тому же еще его и не любит. Если все не так, а Лене почему-то казалось что все совсем не так, то она дура, если проглотит эту фальшь. Не фальшь даже, а недосказанность. Они оба не досказали друг другу о том, что вместе как бы, между прочим, соседи одного купе. Приближалась конечная станция.

Зазвонил телефон. «Наверное, Илья», — подумала Лена, но это была Катя:

— Ну как там у вас дело движется?

— Судебные приставы пока порадовали меня только тем, что не будут вычитать долг из зарплаты, поскольку тогда затрагиваются интересы ребенка. При описи тоже вроде ничего интересного для себя не нашли. Коза эта, Быстрикова, настаивает на продаже квартиры, — обреченно поведала Лена.

— Гады, а что продажа нынче не затрагивает интересы ребенка? Ты это, дуй-ка в комитет по опеке, жалуйся, плачься, моли их, чтобы всячески препятствовали сделке. Чего с Ильей кстати?

— Мы расстались.

— Вот дура…

30 декабря на имя Лены Беликовой пришла бумага, повествующая о том, что по решению суда ее квартира подлежит принудительной продаже с целью выплаты долга на условиях… Дальше шел очень длинный текст, в котором объяснялось, «что учитывая то, что одним из собственников является несовершеннолетний, возмещение ущерба должно производиться из доли матери, доля ребенка во вновь приобретаемом жилье не должна уменьшиться ни в ценовом эквиваленте ни по количеству квадратных метров». Лена бросила бумаги, позвонила юристу. Юрист сказал, что лучше договориться полюбовно (суд дал на это месяц), но продать самой, поскольку если квартира будет продаваться с аукциона, то через месяц она будет стоить на 30 процентов дешевле. Лена позвонила в комитет по опеке. Ей сказали: «Приходите после праздников 12-го января». Лена позвонила Илье. Он сказал то же самое, что юрист.

В этот Новый 2010 год Лена хотела напиться, да не получилось. Грустным слонялся Сережка, хотя и пытался бодриться сам и подбодрить мать: «Мама не переживай ты так. Дед Мороз нас обязательно выручит».

В феврале город закружили какие-то не мыслимые доселе вьюги, да ураганы. «Закруживалась», «завьюживалась» и беда Лены Беликовой. В этом же месяце документы на квартиру легли на стол специалиста комитета по опеке и попечительству. Вмести с ними на стол легло и заявление с просьбой разрешить продажу жилья. Быстрикова потирала руки. Подруги в голос орали: «Дура, надо было бороться, тянуть до конца!». Звонил Илья, сочувствовал, кажется, искренне. Как бы то ни было, но Лена сейчас мечтала только об одном, быстрее со всем этим разделаться.

Она уже нашла хорошую «однушку», хоть и за городом, зато в новостройке, собрала все документы. Не было только покупателя на ее квартиру. Тут откуда ни возьмись, с деловым предложением, появилась Быстрикова, она-то и предложила купить квартиру Лены:

— Я готова предложить вам за ваше скромное жилище полтора миллиона, — бодро начала она.

— И я не буду ничего вам должна? — уточнила Лена.

— Милочка, да побойтесь же вы бога, полтора пройдут по договору, и из них же вы и выплатите мне мои 500 тысяч.

— Да вы с ума сошли. Да такие квартиры «убитые вхлам» за два миллиона уходят, а я в свою душу вложила.

— Да, вы не кипятитесь, я ведь вам и вариант для жилья подешевле могу предложить. У меня на примете есть замечательный домик из экологическичистого материала. Природа. Речка. Крохе вашему раздолье…

— Ах ты, стерва! — попятилась на Быстрикову Лена, — да я сейчас тебе…

— Ну-ну-ну. Через неделю сами позвоните. Умолять будете, чтоб я вашу халупу прибрала…

Бравада Быстриковой оказалась напрасной. Лена сама довольно быстро нашла покупателя. Дело оставалось за малым — получить разрешение комитета по опеке. Но комитет не спешил радовать хорошими новостями. Сначала госструктуре, ответственной за детское счастье, сообщили, что им нужен какой-то акт на приобретаемое жилье:

— А я — то причем? Пусть работники едут ваши, обследуют квартиру, да составляют этот акт, — пожимала плечами Лена.

— Вы поймите, тот район нам не подведомственен. Мы, конечно, можем отправить запрос по почте, не электронной, разумеется, в комитет по опеке того района. Но вы представьте, сколько это займет времени? Вам ведь быстрее нужно. Так давайте, я вам запрос на руки дам, а вы сами и отвезете, — наигранно улыбаясь, предложила сотрудница комитета.

— Черт знает что. Ладно, давайте ваш запрос…

Во втором комитете ее «порадовали» еще больше:

— Ох-хо-хо, девушка. У нас машин нет, специалистов нет. Вот если вы нашего человека сами на машине свозите на ту квартиру, да потом обратно доставите, мы вам попробуем оперативно акт сделать, — даже не взглянув на Лену, сообщила женщина, что-то строчившая в ежедневнике.

— Что-о-о? Это мне госслужащий говорит, за счет моих налогов зарплату получающий? — взбунтовалась Лена. — Я на чем должна вас везти? На машину я, извините, пока не заработала.

— Девушка, — одновременно и снисходительно и пренебрежительно протянула та, — не хотите, не везите. Какие проблемы? Мы по закону имеем право делать этот акт в течение месяца. Ждите. Я ж вам на встречу иду.

— Это теперь так называется?! Где у вас начальник?

— Я и есть начальник…

Прикинув, что рассмотрение кляузы на зарвавшихся мелких чиновников будет длиться также не меньше месяца, а судебное разбирательство и того больше (ведь только квартир быстро лишают), Лена решила-таки свозить «опекунов» на квартиру и «чтоб они подавились». Но потом выяснилось, что они еще должны найти время, а график у них, естественно, оказался весьма напряженным.

Через три дня Лена на такси свозила какую-то гламурную леди в синих лаковых сапогах на «объект недвижимости». Та, походила по квартире, презрительно пофыркала и выдала: «Все можно ехать обратно».

— А как же акт? — спросила Лена, — мне ведь сегодня надо, а то в комитете нашего района до следующей недели приемных дней не будет, хоть сегодня еще только вторник.

— Уважаемая, — с гонором произнесла дама в синих сапогах, — я, что этот акт в такси на коленке составлять буду? Мне надо в офис, пообедать, подумать, написать, согласовать. У главного подписать. Завтра к вечеру будет.

— Но мне сегодня надо…

— Мы едем или нет?

— Знаете, а идите как вы пешком. Заодно и подумаете по дороге, — Лена села в такси, закрыла дверь перед самым носом «синесапогой» и лихо скомандовала таксисту ехать домой.

В этот момент Лена была собой очень довольна, сцена была эффектной, что и говорить. Хотя она, конечно, знала, что просто так ей это не сойдет с рук, и теперь они сделают все, чтоб затянуть сроки. Но сейчас на душе было так хорошо, да что там, душа ее пела и ликовала.

«Тянули резину» в пристанище гламурных чиновниц на удивление недолго, всего три дня. Хотя нервы, конечно потрепали. В пятницу ей выдали бумажку, а в понедельник 22 февраля она поехала с ним в родную «опеку». Дамы там были нарядны, веселы, а некоторые уже чуточку пьяны уже в полдень, наверное, так торопились поздравить коллег-мужчин. Специалиста, что принимала документы Лены, в этот день не было.

— А кому же отдать тогда акт? — спросила Лена.

— А кидайте на стол, мы передадим, — бросила одна из женщин, поедая тортик.

— Нет уж, вы найдите папку с моими документами и туда это дело приложите, — настаивала Лена.

— Фамилия ваша? — недовольно уточнила любительница сладкого.

— Беликова я.

Тут сотрудница стала рыться в бумагах, то и дело приговаривая, что «не найти никак таких». Она спросила у своих коллег: «Не попадались ли им?». Те мотали головами, но на всякий случай тоже рылись. Минут через десять они дружно развели руками, нету, мол, извиняйте.

— Да, говорю же, оставляйте свой акт, после разберемся.

— А вам по какому номеру можно позвонить, чтоб позвонить после праздника, узнать о делах, — не отставала Лена.

— А ни по какому. Мы вообще на звонки не отвечаем, — невозмутимо заявила «тортопоглатительница».

— Как? Вы всем клиентам так говорите? Вас вообще зовут как? Должность мне свою назовите, — все больше распалялась Лена.

— А вы с какой целью интересуетесь?

— А с той, что должна знать, кто из государственных служащих не хочет должным образом выполнять свои обязанности. И с той, чтобы знать, в какие руки, я отдаю важный документ.

— Ох, — манерно вздохнула та, — Шишкина я, Галина Юрьевна. Идите, жалуйтесь.

В кабинете раздалось хихиканье.

Телефон службы Лена узнала по справочной, но дозвониться до них после праздника так и не смогла, там действительно не брали трубку. В среду она решила почтить их своим вниманием лично. Отстояв несколько очередей, попутешествовав по разным кабинетам в поисках нужного специалиста, она, наконец, нашла какую-то даму, готовую принять огонь на себя. Перед Леной она, без какой либо дрожи в голосе, объясняла что-то в коридоре какому-то мужчине, грозившему подать на «все это логово» иск в суд «за халатность и издевательство над людьми».

Девушка оставалась спокойной и даже улыбалась. Потом она также широко улыбнулась Лене, прямо как официант в ресторане, чего, мол, изволите, что, дескать, у вас-то случилось. Лена объяснила проблему. Девушка кивнула и скрылась. Потом Лена видела, как она по очереди заходит в разные двери, минут через пять выходит. Она-то и «поздравила» Лену с тем, что ее документы никто нигде не может найти…

Лена, само собой, ругалась. Девушка улыбалась. Лена грозилась подать «на все это логово» иск в суд за «халатность и издевательство над людьми». Девушка продолжала улыбаться и говорила, что «все будет хорошо, документы непременно найдутся». Она записала Ленины данные и телефон и обещала «сегодня же» позвонить. Не позвонила. Лена пришла на следующий день (дозвониться не смогла), та же девушка, улыбаясь, сказала: «Ищем».

Лена приехала в службу еще через день (очередной отпуск за свой счет подходил к концу). Ничего не изменилось. Но на этот раз она разговаривала с улыбающейся девушкой долго, выяснила, что зовут ее Алина Сергеевна Неумехова (тут Лена усмехнулась), что является Алина, ни много ни мало, главным специалистом районного комитета по опеке. Еще Лена записала на диктофон, который она позаимствовала у знакомой журналистки Наташи, многозначительное молчание Алины на вопросы о халатности и бездействии. А после всего этого она направилась в горадминистрацию.

В городском комитете ее выслушали, повздыхали, развели руками. Потом дали бумагу, пишите, мол, о своих злоключениях, дескать, накажем обязательно. Но по глазам инспектора Лена поняла, не накажут. Хотя все произошедшее с ней описала в самых ярких красках.

— Что дальше? — спросила Лена.

— Позвоним, — сказала инспектор.

И ей действительно через два дня позвонили, но не из администрации, а из фирмы застройщика, у которой Лена намеревалась приобрести квартиру. Ей с прискорбием сообщили, что на днях «ее» квартира будет продана другому лицу, поскольку более ждать они не могут, надо финансировать вторую очередь строительства.

— Но я ведь вам уже задаток отдала, — недоумевала Лена.

— Так мы вам его вернем, не волнуйтесь, — ответил голос в трубке.

— Но ведь именно на вашу квартиру у меня лежат документы в «опеке», — говорила Лена, понимая, что сейчас сорвется.

— Ну что делать? Придется написать новое заявление. Собрать новые документы. Нам очень жаль…

Еще через день позвонил покупатель, сказал, что вынужден отказаться от Лениной «двушки», так как нашел другой вариант, потребовал вернуть задаток.

Лена съездила в «опеку». Алина продолжала улыбаться. Тогда Лена покинула районный комитет и направилась в администрацию.

— Какая жалоба? Какое заявление? Беликова? Хм, А вот же оно. Ой, а я забыла совсем и начальнику вашу бумагу не передала, — оправдывалась та, которая обещала «наказать».

Вечером Лена позвонила Кате:

— Давай напьемся!

— Ой, я не могу. У меня свидание. А что там у тебя с квартирными делами?

Лена рассказала.

— Да, дела, — запричитала подруга. — Так они и доводят всех, сволочи. Вон америкоса одного в Техасе налоговая довела, так он свой самолет в здание службы направил. Насмерть разбился. А про дедка одного нашенского слышала? Его то ли пенсионный фонд выбесил, то ли соцзащита. В общем, это… наведался он в гости к чинушам, весь тротилом обвешанный. Ну, ты это... держись, в общем. Хотя, знаешь, вот Лариска тоже недавно квартиру меняла, так ее в «опеке» тоже месяц мурыжили и это при том, что она какой-то там тетке сервис подарила за 3 тысячи. Может тебе тоже подарить?

«Тротилом? — только и подумала Лена. — А ведь у Иринки брат — тот еще пиротехник»…

5 марта в комитете по попечительству и опеке стало знаменательным днем. Кто бы мог подумать, что день, проходящий за такими приятным занятием, как подготовка к «предвосьмимартовскому» корпоративу, прервет какая-то сумасшедшая, обмотанная в нечто, что сама она называла «поясом шахидки». Очень многие в этот день не докрасили ногти, не дожевали торты.

— Я требую! — надрывалась Лена, — Требую, чтоб «опека» сегодня же выдала мне разрешение на продажу! Требую, чтоб эти чертовы специалисты связались с фирмой, у которой я собиралась купить квартиру, и чтоб они убедили ее руководство не продавать «мою» квартиру другим! Требую, чтоб «опека» нашла нового покупателя на мою квартиру, или вернула старого! Срок сегодняшний день, до 17:00! Иначе 8 марта и тюльпаны всем здесь присутствующим уже не грозят!

Даже Алина больше не улыбалась, лишь хлопала накладными ресницами. Удивительно глупое выражение лица было у любительницы тортиков. Женщина, которая самая первая принимала у Лены документы, трясла какими-то бумагами:

— Да вот же они, боже ж ты мой, нашлись родименькие, — причитала она.

— Я требую вернуть мне моего покупателя и моего продавца! Требую! Требую! Требую! — не унималась Беликова.

— Ребенка то хоть пожалей, сиротой ведь оставишь, — кричала какая-то бабуля.

— Эх, молодец, девка, давно с ними так надо. Только ты это… подожди когда я выйду, а то у меня трое спиногрызов, — подбадривал Лену какой-то усатый дядька.

— Я требую! Я требую! Я требую!

Тут она услышала вой милицейской сирены. Через мгновение люди в форме стали врываться в коридор. Тут Лена зажмурилась, шепнула что-то вроде «Господи, спаси» и нажала на кнопку…

Хлопок. Дым. Паника. Но… Беликова вдруг осознала, что у нее в голове по-прежнему крутятся всякие мысли, что она слышит крики. Неужели жива? А может быть уже там? Кто-то тронул ее по плечу. Она открыла глаза. Рядом стояли два милиционера:

— Проедемте-ка с нами, девушка.

На ватных ногах она проследовала в машину.

На скамейках у Лениного подъезда сейчас развивалась увлекательная дискуссия:

— Слышала нашу-то Леночку, говорят, посОдют, — передавала свежие новости одна пенсионерка другой.

— Да ты шо, это Ефросиньину-то внучку? Да за шо же это? Така хорошая девка, така хорошая, — переспрашивала другая.

— Ой, говорят, террористкой стала, администрацию хотела подорвать.

— Да, ну, не может быть!

— Да говорю тебе, у меня внук седня в той администрации был, говорит, сам видел. На милицейской машине ее и увезли.

— Ой-ты, аспиды, Ироды Царя небесного. Да на кого ж теперь мальчугана-то ейного? Ведь ни матери ни отца у ней, ни мужа путнего.

— И не говори. Ой, че деется.

— А, говорят, всего-то взятку кому-то дать надо было…

Из милиции Беликову выпустили. Пожурили, конечно. Пожалели. Обещали даже проследить за ее квартирными делами. Заверили, что потреплют нервы «опеке» проверками. И посоветовали впредь таких шуток не выкидывать. Лена машинально соглашалась, но в суть сказанного не вникала. Уже на улице у нее зазвонил телефон:

— Как там наш подрывник поживает? Отошла? — услышала она голос Вадика — Ирининого брата, того самого, что смастерил «бомбу». — Как публике моя дымовуха? По вкусу пришлась?

— Так ты специально? — тихо спросила Лена.

— Нет, дура, я тебя «замочить» собирался. И еще сотню людишек, хоть треть из них никакого сочувствия и не заслуживает. Переубеждать то тебя бесполезно было…

— Спасибо, наверное, тебе.

— Так встретимся, может. Тебе же сейчас психотерапия требуется. Я не Фрейд, конечно, мне до его психоанализа на кушетке далеко, но как тебя сейчас можно оставить.

— Ты адрес знаешь мой?

— Так сестра подскажет.

— Тогда так и быть приезжай…

Тут Лене почудилось, будто выглянуло солнце. А потом она поняла, что и не почудилось вовсе. А еще она увидела, как близ теплотрассы, где уже подтаял снег, пробивается желтый пушок мать-и-мачехи…